lyubimica_mira (lyubimica_mira) wrote,
lyubimica_mira
lyubimica_mira

Categories:

О нацвопросе, толерантности и критикессе Вежлян.

Оригинал взят у amiram_g в О нацвопросе, толерантности и критикессе Вежлян.
Ничего лучше не прочищает мозги русскому и условно русскому человеку, чем нахождение среди чужих и враждебно настроенных. Тут с него слетает сразу всё - и туповатое, разваленное барство, и фальшивая терпимость, взращенная надменным имперством, и от неограниченного радушия возникающее желание польстить этим самым чужим, сделать им приятно в ущерб себе. Русскому легче, скорее, единокровного своего начальника обхаять, чем чужих, тех же лучше просто так, без выгоды для себя, похвалить, сахарку им подсыпать, так сказать. С надеждой на взаимность, неочевидную, в общем-то. Имперство, следует заметить, глупым бывает, непрагматичным и убыточным, так открытый холодильник делается просто-напросто нагревателем. У англичан, выходцев со скромного по масштабам острова, имперство практично, у русских же оно традиционно с исчезающе малым КПД.
Это - следствие огромных площадей, занимаемых собственно Россией, и обильности, когда соболей некуда девать, это просто свойство, вытекающее из ландшафта, как у полинезийцев, которые живут в лодках и на островах - неумение бегать и лишний вес. Очень многие этим свойством русского человека пользуются почем зря.
Лечится это только одним - нахождением в меньшинстве, среди чужих. Тут сразу слезет эта оболочка, сразу обнажится суть - так рассыпавшиеся иллюзии придают витальности. Есть и жёсткие формы такого рассеивания вековой фата-морганы - армия позднего совка и в 90-е, от более-менее продуктивного варианта, когда спали с заточенными отвёртками и в толчок ходили сплочённой оравой, до совсем непродуктивного, это когда "дагестан" зубной пастой на головах. Есть формы и помягче.
Пример был у покорного слуги - коллега. Либеральный русский преподаватель. Такой немолодой уже бард бардович и поход походович.
Сразу скажу, что человек этот был мне симпатичен (и есть), и не дурак, вроде, мы с ним общались, даже выпивали разок, опять же, блестяще знал предмет, ну, или крепко знал, так правильнее. Но совершенно был непробиваемый толераст. Мы во взглядах не совпадали. Нравилось ему, скажем, то, что мне казалось отвратительным, и наоборот.
Скажем, говорил он утром перед лекцией: ах, если б вы знали, какое я получаю удовольствие, когда Козаков читает Бродского! А я:
- А меня тошнит от Козакова! И в последние годы от Бродского тоже!
Или:
- Был я на спектакле "жиды города Питера"! Как там блистал Дуров! А я:
- Гадкая жмеринская порнуха эти "жиды города Питера", а по Дурову плачет эвтаназия!
Он тут качал головой и смотрел на меня несколько удивлённо. Речь если заходила о Кавказе, он начинал вдохновенно рассказывать, как в шестьдесят лохматом он с "ленинградскими альпинистами" был на Домбае и что "кавказцы все чудесные".
Меня он считал странным, но интересным явлением природы. Евреем-самоненавистником (проклятья в адрес шендеровича или эвакуирующего Газу Шарона он счёл признаком самоненависти). Но, как истый благодушный имперец, ценил меня и таким. После цхинвальского кризиса он меня начал серьёзно раздражать - пел он песенку грицмана и херсонского, практически без корректив. Ну, в общем, тут сменился ректор, и новый, провинциальный делец откуда-то из Поволжья, набрал побольше платных студентов, это были аульные азербайджанцы в спортивных костюмах, узбецкие и таджицкие дети начальников, (не путать с гастарбайтерами, это совсем другие), и, плюс ко всему, арапы из Арапии.
Так образовались пресловутые, тихонько преподами, да и другими студентами так именуемые, "зверские группы" лечфака. Было их две. Одну вёл я. Дрессировал попросту. Орал, как резаный, крича то по-тюркски, то на фарси "иди сюда" и "заткнись". (Язык Ирана и Турана ты знал, поэт, от дастархана). Выходил, как шахтёр из забоя. Вторую - некая старушенция глупая и коррумпированная, как дон коза ностры, (уж без имён), вела. Захожу в учительскую на перерыве кофе пить, вижу там нашего друга, и говорю:
- Ох, уж эти чушки, они точно не люди, явно там иные хромосомы!
- Не смейте так говорить, вы говорите, как фашист!
Ну ладно. Старушка вскоре вести отказалась, и вторую группу стал вести наш интеллигент, (закидывали они удочку насчёт передать мне, но я не взял, не дурак же я круглый, в самом деле). И пошёл он вести, в своих золотых очках и ромбиком ВУЗа на лацкане. А там наши "кортоцка отур, гардащ", плюс полный набор с гор северного Кавказа, Фергана, плюс китайские уйгуры, карлики, которым как нехер делать было во время лекции начать делать намаз, те уже в качестве вишенок на торте. А там они просто не замечали преподавателя. То есть, что он есть, что его нет. Орали по-своему, ходили по аудитории, курили - в общем. им было на всё насрать - платный факультет. В общем, на первом семинаре у нашего интеллигента давление взлетело. Мерю я ему, он бледный, потный, и говорит мне тихонечко, озираясь:
- Вы правы, они не люди! Г-споди, это не люди!
Вышибло таки пробку. Пронесло.

Ещё немного о тупой терпимости. Такой вот образованской мозжечковой толерантности. Для меня это была и есть карикатура. Помните из "Мимино" момент, когда Мизандари и Хачикян танцуют лезгинку, и вдруг выходит некая девушка, с пафосом исполнять женскую партию? В Баку все, по обыкновению, начинали тут хохотать, поскольку тип это очень узнаваемый. Советские образованцы все были в культурном смысле бездомны, они родины-то, по большому счёту, не имели, и не знали, куда им приткнуться. Они оттого и Кавказом очаровывались, всей этой, в первую голову, напускной романтикой застолья, лезгинкой, всем, что лежало сверху, (Кавказ, на самом-то деле, глубокий, но копнуть они не желали, им было не до того, хотели бы копать, у себя начали бы с этого). Чем только они не бредили! И Прибалтикой, и Львовом, терпеливо снося шипение тамошних недобитых полицаев в ответ на русскую речь, и Домбаем, и битлами, и Бричмуллой, и стариной Хэмом в свитере! Как только эти бесприютность и неприкаянность советского человека, русско-еврейского франкенштейна, гомункулюса из реторты, не выражались! В какие мотания по просторам не выливались! В какие сказочные по пошлости формы, типа авторской песни, не конвертировались! Но никогда ничем большим, чем карикатура, не становились, и это был приговор им, жертвам бесчеловечного эксперимента, затеянного без их ведома!
Однажды я видел такое. Уже сейчас. Реминисценцию, так сказать.
Был вечер в Чеховке литературный. Узбекских поэтов. Точнее, ташкентских. Муратханова Вадима, Янышева и ещё одного, самого чёрного и единственного из всех похожего на азиата, по имени Субхат Афлатуни. Этот последний оказался, естественно, евреем и православным. Ребята хорошие, одарённые, но стихи... Я похвалил тогда, но чуть челюсти не сломал, помнится, чтоб не зевнуть прилюдно - стихи нарочито аккуратные, и оттого смотрелись, как ученические, "аккуратностию с письмом обращения, с головою инородца (немца) изобличающие" , русский человек, даже графоман, пишет привольнее и живее. Но речь не о них сейчас - речь о другом. В зале, среди пишущих людей, восседало немало особо толерантных особ, в том числе критикесса Евгения Вежлян, карлица в сильных очках, и речи произносимые крутились вокруг того, что "какое чудо, что сейчас, в ташкенте продолжают писать по-русски" и прочая звучала интеллигентская пошлая брехня. Показали фильм об "основателе Ташкентской поэтической школы". Основатель, Александр Файнберг, оказался колоритным дядечкой с осанкой рецидивиста, но стихи, опять-таки, были не фонтан.
В конце же был дастархан - принесли котёл плова (из узбецкого ресторана) и, рассыпая на пол, стоя ели его из гнущихся пластиковых тарелок, пили какое-то вино из пластиковых же стаканов, и, в конце, пришёл дядька-музыкант в халате и начал наигрывать на национальной продолговатой балалайке. Это были танцы. Заслышав звуки, карлица Вежлян пришла в неистовство, словно кот под валерьянкой - она засеменила своими нижними конечностями, напоминающими ножки рояля, задрала короткие ручки (её руки я как-то разглядывал с таким жарким интересом, что досужий наблюдатель решил бы, что это взгляд влюблённого, шутка ли, запястья там крепятся прямо к плечу, минуя предплечье), затем сделала лицо, как у вакханки, выскочила на середину зала и принялась изображать там пресловутую хулу - танец гавайских людоедов.
Поэт П., стоявший рядом, сказал тихонько: ой, блять, вот это ж пиздец! Быстрей пошли отсюда!
И мы пошли.

Tags: 90-е, Национальность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments