lyubimica_mira (lyubimica_mira) wrote,
lyubimica_mira
lyubimica_mira

Categories:

Гений наизнанку. О Тарасе Шевченко.Часть 1

Гений наизнанку. Книга 1. Гений в шинели
20--e1416215682549
Настоящим сочинением я начинаю размещать здесь ежедневно одну за другой пять «книг» из «Пятикнижия» об одной мистификации века, которая по своим последствиям оказалась отнюдь не безобидной. Ибо породила образ русофоба такого масштаба, что на него ссылаются повсюду на Украине и в местах обитания «свитового украйинсьтва»,(в Торонто, Мюнхен, США, Австралия и т.д.), когда у кукловодов незалежной Украины возникает потребность (а такая потребность у них всегда) представить Россию сегодня и вчера, и завтра(!) варварской, агрессивной страной, «найбильшим ворогом Украйины» и «усього людства». Как создавался этот образ и каким на самом деле был «натурщик» я рассказываю в очерках-книгах. На сегодня их пять. Прошу внимания.

Общее предисловие
5 марта 2010 года президенты России и Украины выступили с совместным заявлением о подготовке к празднованию в 2014 году 200-летия со дня рождения Т.Г. Шевченко, о котором русскому читателю понаслышке известно, как об украинском поэте, «равноапостольном» Гомеру, Пушкину, Шота Рутавели, Мицкевичу, Вийону, Гёте, словом, признанным вершинам национальных литератур иных народов. Притом, средний русский читатель принимает такую оценку на веру, прочитав 2-3 стихотворения «украинского поэтического гения» в переводе. Но нашлись у нас читатели, хорошо знакомые с творческом Шевченко в подлинниках. Именно с их стороны раздались протестующие голоса, напоминающие, что названная фигура в украинской поэзии не столько поэт по дарованию, сколько хулитель Бога и России. К удовлетворению моих единомышленников, чествование его у нас, при практически всеобщем равнодушии к этой мрачной фигуре, смутно вспоминаемой по смушковой шапке и вислым усам, отзовалось в обществе равнодушием. Я, прочитавший многое из того, что написал Шевченко, счёл своей гражданской обязанностью рассказать соотечественникам правду о Великом Кобзаре. Подчёркиваю, я излагаю своё мнение, но мнение – просвещённое чтением «поезiй» и сочинений других жанров, как принято говорить, «украинского гения», обдумыванием прочитанного, сравнением своих выводов с выводами иных читателей. Надеюсь, после публикации «пятикнижия» одураченных соотечественников хотя бы чуть-чуть убавится. Не знаю, получится ли у меня «доброе» и «вечное», но «разумное» обещаю.


КНИГА ПЕРВАЯ
ГЕНИЙ В ШИНЕЛИ

Технология мифотворчества
Известность и слухи неразделимы. Последние сопровождают первую, будто свита при жизни объекта общественного внимания; не оставляют его и за гробом. И чем заметней становится фигура, тем громче, противоречивее толки о ней. Разумеется, разноречивые толки не могли обойти стороной на недлинном жизненном пути самородка из села Кирилловка, что под Киевом, Тараса Шевченко. Быль и вымыслы, серьёзное мнение и легкомысленные умозаключения, глубокие и поверхностные суждения о нём стали оформляться в подобие мифов ещё при живом Кобзаре. Мифотворчество продолжилось и после его кончины. Общество, способное читать, понимать его твори, оценивать их, разделилось, по крупному, на восторженных почитателей генiя и тех, кто уверенно называл Великого Кобзаря величиной «дутой», поэтический его талант сильно преувеличенным. Причём, апологетов отличал малороссийский национализм, «нравственная всеядность», а критиками оказались, как правило, известные литераторы и учёные, ценители художественного слова, поэзии, люди высокого искусства, патриоты единой Руси. Более полувека держалась «ничейная» на вялых ристалищах шевченковского поля. Положение в пользу апологетов стало меняться, когда Кремль занял безродный интернационал.

Мудрая политика партии
Спрятавшись за высокой великокняжеской стеной, большевистские вожди не избавились от страха перед народом, который они привлекли к себе помещичьей землёй, а теперь собирались всю землю, в том числе исконно крестьянскую, отнять в колхозы. Новая «Антоновщина» могла охватить повсеместно красную империю. Центральная нерусская власть в СССР, помня недавнюю смертельную для себя опасность со стороны главного народа-бунтовщика, поднявшего против большевиков «белые» армии, казаков, крестьян Тамбовщины, рабочих Ижевска, матросов Кронштадта, решила внести в русскую (в историческом понятии) общность вирус раскола. Русские уменьшались сразу на одну треть, эта треть превращалась в «братские народы», в относительно смирных, покладистых украинцев и белорусов, якобы вековых сидельцев «тюрьмы народов», которых теперь бывшие «тюремщики» (ими ретроспективно назначались собственно русские, славяне РСФСР!) должны опекать и лелеять во имя искупления грехов и «нерушимой вечной дружбы народов». Руками вождей прочертились границы внутри «союза нерушимого». Большевистский административный передел расчленял «бунташные» русские области (в первую очередь казацкие) с передачей их частей в ведение создаваемых инородческих автономий и республик, тогда послушных и, предполагалось, навек благодарных кремлевским благодетелям.

Роль особого противовеса «великодержавному шовинизму» отводилась новообразованной в фантастических границах Украинской ССР, чему способствовали размеры территории, численность населения, хозяйственная значимость и сравнительно высокий общеобразовательный уровень населения. Пришлось, правда, пойти на некоторые послабления националистам – дозировано, с оговорками. Но предстояло при этом унифицировать союзную республику, то есть, украинизировать Украину. Ведь около половины её советской площади никогда не было этнической территорией малороссов, заселялась, в основном, выходцами из центральных губерний после побед Екатерининских орлов. Повсюду здесь звучала русская речь, города были преимущественно русскоязычными. Одно время в головах вождей крутилась идея украинизировать Кубань и прочие «клины», вплоть до Дальнего Востока. Основным же средством «новой национальной политики» в Северном Причерноморье кремлёвские украинизаторы и их туземные батьки-атамани вiд нацiональноÏ культури верно избрали для насильственного внедрения в массы мову, как называют украинцы своё наречие (хотите – язык). Только этого недостаточно для торжества идеи. Для мовы нужны мовознавцы, а для укоренения их в народную почву необходимо вывесить в зените своеобразный светоч – эдакое Солнце украинской поезии.

Среди имевшихся в наличии кандидатов первого ряда находился и Шевченко. Кремль перстом Вождя уверенно указал на него. Пролетарское государство отдавало предпочтение пролетариям. Большего сиромаху , чем Тараса, невозможно было найти в украинском пантеоне служителей лиры, то есть кобзы. Таких горемык, абсолютно неимущих поэтов в посрамлённой Великороссии не водилось. Там всё помещики, разночинцы, да сыновья купцов, в лучшем случае – прасолы. Выходцев из крестьянкой бедноты (со «звонкой свирелью» за пазухой) не наблюдалось. А тут тебе не просто бедняк. Знедолений крiпак (на мове)! Да ещё униженный Николай-палкинской солдатчиной! И не сломленный: царицу, которая вынула из кармана 1000 рублей на выкуп одарённого парубка из неволи, печатно обозвал сукой; призывал простой народ добре отточить сокиру и окропить волю вражьей злою кровью. Напророчил верно. Воистину, Пророк, революционер! Не хуже того, который к топору из Лондона.

Дореволюционными апологетами Кобзаря, официальным советским шевченковедением, нынешней пандемической шевченкоманией, возведённый в ранг государственной политики Украины (и не только политики культурной), земное существование автора «Библии украинского народа» выдавалось и выдаётся непрерывной чередой страданий физических и душевных и их преодолений волевыми усилиями страдальца с помощью верных землякiв. Живучесть этого сверхмифа поддерживают в искусно сложенной кладке отдельные кирпичики-мифы о тяжёлой доле крепостного пана Энгельгардта, о голодных годах учения в Академии, о революционной борьбе украинского Пророка, о новой неволе – в казарме, о романтичской неразделённой любви, о тоске по родному краю, о том, как тяжко жити серед ворогiв (из писем Шевченко), о… Этот ряд бесконечен. Больше всего мне полюбился миф о солдатской шинели Тараса. Прочту его вслух. Послушайте!

Особенности шинели рядового Шевченко
В обильной Шевченкиане одна из самых канонических иллюстраций – певец народной скорби в серой солдатской шинели. А ведь этот предмет верхней одежды, разоблачающий жестокость самодержавия, совсем не часто употреблялся вольнолюбивым Тарасом в десятилетней службе. Обратимся к очевидцам. Ф. Лазоревский, офицер Оренбургской пограничной комиссии, свидетельствует: «С Тарасом у нас одежда была общая, так как в это время он почти никогда не носил солдатской шинели. Летом он ходил в парусиновой паре, а зимой – в черном сюртуке и драповом пальто»(«Киевская старина», 1899, № 2). Другие сослуживцы подтверждали, что, бывало, Шевченко, рядовой Отдельного Оренбургского корпуса, разгуливал в белых замшевых перчатках, отдавал честь старшим, небрежно приподнимая бескозырку, как цилиндр. Поколениям, прожившим под грохот гигантской пропагандистской машины в советское «цареборческое» время, в такое трудно поверить.

Да, запреты были. Но кто и когда исполнял «буквы» приказов в России? Гарнизонный писарь А. Груновский оставил запись: «Хотя сначала, года полтора, ему и запрещали многое, а потом все разрешили: и писать, и рисовать, и ездить на охоту». Писарю вторит капитан Косарев: «Он со многих офицеров снимал портреты». Вот откуда у ссыльного достаточно царских рубликов, чтобы нанимать солдатиков в караул вместо себя! Кстати, о запрете рисовать. Запреты случались неоднократно. Первый – до солдатчины – за «неблагопристойные картинки» ( из официальной справке о поэте, подготовленной III Отделением). Другие… по той же причине, ибо в политической карикатуре наш «пламенный революционер» (см. ниже) замечен не был. Впрочем, не будем строги к поэту. Фривольность присуща служителям муз, как юности в целом. Они вечные любознательные мальчики.

Послабления не свалились на «злоумышленника» с неба. Молодой Тарас умел вызывать у окружающих сочувствие и жалость. Он был щедро одарен природой: литератор, художник, актер, песенник, душа любой компании, «выпить не дурак», при этом шалун и проказник во мнении тех, кто его любил. Они и защищали «самородка» от других, не столь влюбленных. Родная Украина, вопреки вздохам Пасечного, обступала со всех сторон малороссийскими лицами – от солдат до офицеров. Болтай на своей мове сколько душе угодно! Мечтай о казацкой мести тем, кто тебя выкупил из неволи и в Художественную академию определил! Строй планы, как «вражьей злою кровью волю окропить»! В промежутках между такими мечтами и планами, свидетельствует тот же Лазоревский, «Тарас Григорьевич с благодарностью вспоминал о своих начальниках в Орской крепости, что ни о каких палках и фухтелях не было там и помину, что никогда цензоров для его писем и рисунков не существовало. Он только числился солдатом, не неся никаких обязанностей службы. Его, что называется, носили на руках, он бывал в доме генерал-губернатора, рисовал портрет его жены и других высокопоставленных лиц». В воспоминаниях ротного командира Е. Косарева «с 1852 г. Шевченко стал вхож в наше маленькое общество… без него не устраивалось ничего, – были то обед или ужин, любительский спектакль, поездка на охоту, простое сборище холостяков или певчий хор» («Киевская старина», 1889, №3).

Добавим, что в это «маленькое общество» входил также комендант, подполковник Маевский, устраивавший для подчиненных, в том числе и для поднадзорного штрафника-солдата, семейные ужины, танцы до рассвета. После таких трапез с возлияниями Кобзарь позволял себе хмельные истерики, обзывая прилюдно старших офицеров «палачами», что удивительно сходило ему с рук. Излив таким образом душу, народный заступник удалялся в сад комендантского дома, где одна из беседок служила опальному поэту для ночлега, вторая – для дневного отдыха, к которому тот был охоч, пишет свидетельница пяти последних лет «служебной каторги» гения в Новопетровском укреплении Н. Ускова («Киевская старина», 1889, № 2). Она же:«Комендант не требовал от него несения солдатской службы со всей строгостью… допустив появление его в строю лишь в самых необходимых случаях».

Конечно, полностью избежать казармы за десять лет солдатской службы было невозможно, но по протекции новопетровского доктора Шевченко спал не на нарах, а на отдельной кровати. При построении стоял в задней шеренге(видимо, по причине своего отнюдь «не рядового» вида).На тяжелые работы его не посылали. Разумеется, «привилегированному солдату» завидовали. У него даже было хобби – фотография, новейшая забава «избранных». Вторым «избранным» был сам комендант. Хобби их сближало. Аппараты и все прочее приобретал офицер. Что взять с нижнего чина! Ведь гонорары за портреты офицеров-сослуживцев и их жен (а литературные не платили) уходили на поднаем смены, когда приходила очередь «прыгноблэного» стоять в карауле. Не осуждайте гения! Этим он не «барство дикое» демонстрировал, подсмотренное в развратном Петербурге, а заботился о безопасности Отечества на киргизских рубежах. Какой из него караульщик?! «Я даже поверхностно не выучил ни одного ружейного приема!» – признавался Тарас Григорьевич в дневнике.

«Где же ужасы николаевской службы, о которых мы так начитаны? – вправе воскликнуть читатель. – Разве это наказание государственному преступнику? Разве так «гноили» цари своих врагов?» Никакого наказа «гноить» в казарме, даже гонять по учебному плацу неблагодарного молодого человека из царского кабинета не поступало. Император Николай, понимавший малороссийскую речь, по свидетельству Белинского, хохотал, читая пасквиль на себя – поэму Шевченко «Сон». Смех сменился гневом, когда дошел до отнюдь не поэтического оскорбления императрицы. Это было слишком. Венценосная супруга, добрая, отзывчивая душа, в 1839 г. выделила (скажем по-современному) из семейного бюджета 1000 рублей, почти половину суммы выкупной за Энгельгардтова казачка, Тараса. И вот благодарность! Раз не выучился самородок из села Кирилловки правилам хорошего тона в Академии художеств, пусть пройдет науку под ружьем.

У Николая I был свой метод перевоспитания молодых наглецов, безобразников, будь то дворянин или разночинец: служба в отдаленном гарнизоне. Но с «правом выслуги». Многие из таких «оступившихся», «хулиганов» через год получали первый офицерский чин. «Упрямый малоросс», как называл Тарас сам себя, таким правом не воспользовался. Было бы ради чего лямку тянуть! Он и так все десять лет в более чем офицерском чине шагал между гостиной генерал-губернатора и комендантской беседкой в тихом саду – вольным художником, одетым в «пару» и пальто, накормленным и напоенным, общим любимцем. Это Пушкину в ссылке необходимо было голову ломать, как из разоренного имения какую-нибудь прибыль получить. Для вялого антикрепостника Тараса одним щедрым «имением» стала вся интеллигентная, отзывчивая на реальную и виртуальную беду Россия. Такая служба его устраивала.

Ведал ли император, что его власть ограничивалась порогом того летнего сооружения, где почивал подданный, хулитель его супруги? Наверное, просто об этом не думал. Как не думал о том, что рядовой Шевченко дослуживает третий год, не приняв присяги. А что за солдатская служба без присяги? Фикция. Фикция же в конкретном случае с псевдорядовым Шевченко – курорт, как говорят в наше время. Пусть окрестности Оренбурга – места не столь комфортные, как парки Санкт-Петербурга, зато не столь голодные, как съемные комнаты в суровой столице. Тарас Григорьевич десять лет… в солдатах не служил. Это служба служила ему (и сколько еще будет служить!) мифом о жестокой солдатчине, не греющей шинели, о тюрьме-казарме. Без этого мифа одними только виршами петербургский живописец не стал бы ярчайшим на Украине певцом «народной доли». Атрибуты солдатчины пригодились при политическом заказе на образ защитника угнетенных.

Книга 2. В роли самостийного божества

Пламенный революционер. Первый историк Украины. Национальный Пророк. Основатель революционно-демократического направления в истории украинской общественной мысли. Великий сын украинского народа… Далеко не полная печатная и устная аттестация Кобзаря, Тараса Шевченко, – на закате империи, в советское время, в современной Украине. Она сидит в нашем сознании, как гвоздь с зазубринами, со школьной парты.
Что до «Кобзаря» – поэтического сборника, то это, нам внушают, – «Библия украинского народа». Сам Пророк – в бронзе, в граните, густо рассеянный мировым украинством по планете, подобно фараону из загробного мира, властвует над миллионами живых, бодая их вислыми усами, напоминающими моржовые клыки. Он то суровый отец, когда гололоб, то добрый дедушка – в смушковой шапке, то (в крылатке) молодой разночинец – словом, многолик, как божество.

Избранный ряд божественных ликов
Соглашусь, Тарас Шевченко – действительно не лишён поэтических способностей. Именно в самобытности и в новизне явления его поэтическая сила. Другой на его месте, столь же слабый мастер стихосложения, был бы уничтожен огнем критики, лишен самого звания «поэт». Но он был первым! Звуки его кобзы существуют сами по себе – без слов, без смысла, заложенного в них и в их сочетании. «Садком вышнэвым», рисуемым звуками шевченковских струн, был очарован Иван Тургенев, опытный читатель и знаток людей. Он определил, как поэтическую, струю, «бившую в нем» (в Шевченко), приметил страстность натуры, необузданность, без которой такая струя не рождается. Признанный в Европе мэтр художественного слова по незначительному числу прочитанной им шевченковской лирики увидел народного поэта, но усомнился в его «громадном», чуть ли не «мировом» значении, в чем была уверена малороссийская колония в Петербурге. Но ведь Тургенев читал с печатного листа. До того, как шевченковские строки набирались в типографии, его искренние друзья (среди них и редакторы) доводили до ладу «священные манускрипты». Они не только исправляли грамматические ошибки, но и дописывали, бывало, иногда целые строки, заменяли слова, наделяли высказанное внятным смыслом, чтобы придать творам хоть приблизительную литературную форму.

Однако как раз со стороны малороссов и украинофилов мы слышим нелицеприятные суждения о поэзии земляка. Николай Гоголь: «Дёгтю много… дёгтю больше, чем самой поэзии… Его погубили наши умники, натолкнув на произведения, чуждые истинному таланту». Крупнейшая величина украинской литературы, глубокий знаток истории и философии Иван Франко в одном из писем не столь сдержан: “Вы, сударь, глупости делаете — носитесь с этим Шевченко, как неведомо с кем, а тем временем это просто средний поэт, которого незаслуженно пытаются посадить на пьедестал мирового гения“. А вот мнение А. Стороженко: «Поэзия его действует на души его поклонников не возвышающим, а понижающим образом. Она не смягчает их, не облагораживает, не вызывает в них нужных, добрых чувств, а, напротив, огрубляет, развращает, озверивает». Известный историк М. Драгомановсчитал Шевченко величиной «дутой» в литературном смысле. Другой патриот всего украинского, П. Кулиш, писал: «Лишь небольшое количество стихов Шевченко – скромный, но душистый букет, который имеет шансы не увянуть, остальное «не лучше сору». Перечитав «Кобзарь», «не нашёл никакого позитивного идеала, разве что «Садок вишневий коло хати…» однофамилец автора П.Шевченко, сам стихотворец. В свое время даже близкий друг Кобзаря, выдающийся украинский ученый Михаил Максимович, категорически возражал против его возвеличивания, считал, что поэт такого уровня таланта и нравственных качеств не заслуживает жизнеописания. «Этот, возможно, неплохой поэт, этот иконописный “батько Тарас” задержал культурное развитие нашей нации“, – рискуя головой, удручённо умозаключил Мыкола Хвылевый уже при советской власти, когда был взят официальный курс на организацию ударными темпами Нацiонального Пророка (разумеется, пророка большевистской революции) з крiпакiв. С такой трактовкой самих украинофилов согласен критик украинского сепаратизма Н. Ульянов: «Поэтом он был не гениальным и не крупным; три четверти стихов и поэм подражательны, безвкусны, провинциальны; все их значение в том, что это дань малороссийскому языку». Отсутствие «простоты вымысла и рассказа» и «наполненность вычурами» увидел в виршах и поэмах Кобзаря ВиссарионБелинский.

Поэт и толпа
А как народ, к которому адресовался Кобзарь, его современники, люди малограмотные, чаще вообще темные? Тот же Драгоманов свидетельствует оравнодушии народа к «проповеди новой правды» вчерашним мужиком, что теперь вхож в панские гостиные. Удивительное свидетельство! Объяснение находим у Н. Ульянова:Шевченко при жизни и в первые годы за гробом был не национальным поэтом, а националистическим, певцом сепаратистов, тогда еще малочисленных.

Сегодня ситуация иная. Просвещенный народ суверенной Украины просвещен целенаправленно. Не имеет значения, какой поэт Тарас Шевченко (в смысле поэтического мастерства). Главное, какую национальную ценность он воспевал. В этом он действительно Пророк. Вернее, тень Пророка. А тени можно приписать многие качества: Мыслитель, Историк (первый!), Основатель (общественной мысли), Революционер-Демократ. Но обладал ли он ими при жизни? Отвечал ли столь высокой аттестации?

В революционности «революционного демократа» (равно, как и в демократизме) сильно сомневались проницательные современники, в том числе Драгоманов. Да и мы, простые читатели, видим: в своём творчестве Шевченко – бунтарь пугачевского толка, жестокий мститель-теоретик, призывающий «добре острить секиру»; его антицаризм проявлялся в нотах типа: «Царей, кровавых корчмарей, в железо-кандалы закуй, в глубоком склепе заточи», в ругани в адрес императрицы: «Сука!» (да, той самой, что выделила из личных средств на его освобождение 1000 рублей). Революционные преобразования он представлял «окроплением злой вражьей кровью» будущей воли, когда «потечет ста реками кровь в море». По общему мнению, подтверждаемому И. Тургеневым («даже Гоголь был ему поверхностно известен»), Кобзарь не шибко жаловал книгу, более прислушивался к разговору других; «Книг не собирал, никогда не читал при мне» (скульптор Микешин). Слабо знал античную мифологию, российскую общую историю, чем, по Микешину, «оберегалась его исключительность и непосредственность отношений ко всему малорусскому». Драгоманов отказывался подписаться под сочетанием слов «революционер и мыслитель», характеризуя модного земляка. Онполагал, чтос мыслью как раз и обстояло хуже всего у Тараса Григорьевича. «Не верил Драгоманов, – пишет Н. Ульянов, – и в его хождение в народ, в пропаганду на Подоле, в Кирилловке и под Каневом. Кроме кабацких речей о Божьей Матери, никаких образцов его пропаганды не знаем». Он никак не отозвался на отмену крепостного права. Неудивительно: крепостной крестьянин никогда не был героем его произведений, бывший панский казачок его попросту не знал. Специфические условия жизни ученика сельского дьячка и дворового человека не были школой крепостничества. Пролив много слёз (до которых был охоч) и чернил по поводу неволи близких родственников, Гуманист (один из титулов) преступно лишил их реальной возможности выкупа, к чему я ещё вернусь. Помыслы Тараса были далеки от кормилицы земли – он был погружен в нирвану несуществующей с 1775 г. легендарной Сечи. В нем сидел гайдамак, и хотя он называл декабристов «святыми мучениками», воспринял их якобизм не в идейном, а в эмоциональном плане, подметил Н. Ульянов: В цареубийственных стихах Рылеева видел он свой декабризм, виртуальной «цареубийственностью» превзошел русского поэта – в кровавой мечтательности проявив политическое настроение. Если уж под нажимом шевченкоманов согласиться, что он революционер, то по темпераменту, не иначе.

Гений без оговорок

Но есть одна сфера духа, в которой яркой кометой вознесся Тарас Шевченко и всё сияет в зените, никак не заходит за горизонт. Здесь он безусловно гений и прочая, и прочая. Это русофобия. Всех русских Шевченко называет, как правило, москалями – прозвищем, изобретенным ляхами. Пройдитесь по «Кобзарю», письмам, дневникам Тараса. Не просто отыскать в них доброе слово в адрес великороссов, их быта, деревень, городов, истории, культурных и образовательных учреждений. Всё вызывает в нём отвращение – и грязные, чёрные, с дырами вместо окон, курные избы бедняков и белые, «будто вылизанные» дома состоятельных горожан. Даже Эрмитаж подвергается уничижительной критике, ибо находится в императорской столице, хотя Петербург сделал из сельского парубка всё, что можно было получить из заметно одарённой, но ленивой и безвольной натуры. Вот только столичные «весёлые дома», их отзывчивые труженицы вспоминаются с сыновьей привязанностью к отчему дому…

Кобзарь, будем справедливы, часто не щадит и своё родное. Только здесь спешит назвать виновников неустройства и бед: «жидов», немцев, ляхов но чаще всех вместе названных - москалей (и ему полюбилось это польское слово).
… Москалі чужі люди,/ Тяжко з ними жити / Немає з ким поплакати, / Ні поговорити./ Москалики, що заздріли, / То все очухрали. / Могили вже розривають/ Та грошей шукають.
Хотите прозы?: «Кругом мене, де не гляну – не люди, а змії». Прав Ульянов: «Несть числа неприязненным и злобным выпадам против москалей… все они, весь русский народ ему ненавистны. Даже в любовных сюжетах, где страдает украинка, обманщиком всегда выступает москаль». Классический пример – Катерина из одноименной поэмы (правда, из сочинения не совсем понятно, то ли москаль её обесчестил, то ли она «обесчестилась» с помощью москаля). Моралист, который, есть свидетельства,«перепробовал, сколько смог, крепостных девок княжны Репниной», к тому же не обделённый писательским талантом, мог бы поведать нам об этом редком случае более внятно. Тем более, что писалось-то по собственным горячим следам, о чём тоже в своём месте.

Во дни, казалось бы, наивысшего счастья и душевного подъема, признательности всему русскому Петербургу, давшему художнику свободу, образование, дружбу и поддержку влиятельных благожелателей, включая императрицу, он пишет Основьяненко: «Тяжко жити з ворогами». Что тогда говорить о годах солдатчины! Драгоманов заметил: «Живучи среди солдатиков, таких же невольников, как он сам, – не дал нам ни одной картины доброго сердца этого «москаля»… Москаль для него и в 1860 г. – только «пройдисвит» (проходимец), как в 1840 г. был только «чужой человек» («Громада», № 4, 1879).

…Посетите Львов, откуда продолжается поход на всю Малороссию врагов общерусского единства. Станьте на проспекте Свободы лицом к бронзовому Тарасу, за спиной которого воздымается поднятая им «хвыля» – волна, предполагаю, из «вражьей злой крови». Бронза плохонькая, аргентинская (зато «iмпортна, мериканьська»), через многие дырочки просвечивает, как решето на солнце. И начинает казаться, будто недобрый дух поднимается над землей, заражая испарениями окисленной меди тех, кто еще чувствует свою причастность к единому восточнославянскому племени, к общей истории, общим культурным ценностям.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments